9. САМОСОЗНАНИЕ И ЛИЧНОСТНЫЙ РОСТ ПСИХОТЕРАПЕВТА

Спрашивать современного психолога, считает ли он целесо­образным, чтобы терапия вела к постоянному самосознанию и личностному росту психотерапевта, это все равно, что спраши­вать хорошего христианина, противник ли он греха. Многие ученые подчеркивали, что одной из главных целей психотера­пии является помощь и терапевту, и пациенту в развитии лич­ности. Даже фрейдисты, которые, казалось, прежде стремились исключить себя из терапевтического процесса и выдвигать на первый план исключительно клиента, в последние десятилетия так сильно сосредоточились на аналитике, что контрперенос стал наиболее священным термином в аналитической литературе.

Перенос считается теперь основной причиной благополучия клиента. Эта точка зрения базируется на предположении, что если терапевт будет наблюдать за собой достаточно проница­тельно и если он исключит те существенные искажения, сквозь которые он в норме (или это аномально?) видит проблемы кли­ента, он перестанет привносить в терапевтические отношения свои невротические мотивы и, тем самым, сможет лучше ему помочь. Это кажется довольно благоразумным, но... Теория не учитывает, что кое-что из того, что терапевт будет привносить в сессии с клиентом, если он будет слишком сосредоточен на себе, является не просто сомнительным, но и, весьма вероятно, очень ятрогенным.

Современные экзистенциалисты, эмпирики и феноменоло­ги1 тоже акцентируют внимание на осознании терапевтом са­мого себя в ходе работы с клиентом. Согласно их точке зрения, терапевт действительно должен быть самим собой, если ему предстоит настоящая встреча с клиентом. Следовательно, если он захочет, то ему следует вставать на голову, говорить клиенту, что он его ненавидит, и делать почти все, что ему заблагорассу­дится, во время сеанса терапии, пока он полностью верит в то, что делает, и не ведет себя искусственно. Кажется, что эта тео­рия достаточно проста, если понимать терапевта как личность с его собственными правами на жизнь и шансами на успех и принимать во внимание, что на любой экзистенциальной встре­че ему дается право быть самим собой и получать от терапевти­ческих отношений максимальную пользу.

Одна из первых проблем этой теории заключается в том, что согласно ей отношения клиента с терапевтом есть и должны быть экзистенциальной встречей. Если это действительно так, то почему клиент платит за это, а терапевт получает вознаграж­дение большее, чем просто сама эта встреча? Более того, дей­ствительно ли настоящие экзистенциальные встречи осуществи­мы или возможны, когда один из участников имеет явные на­рушения? Например, у клиента сильная паранойя, и он действи­тельно не способен устанавливать отношения с другим челове­ком, а только ищет то, что Хельмут Кайзер (Helmuth Kaiser) на­зывал слиянием, и что я называю крайней потребностью в люб­ви, и что другие называют зависимостью. Томас Сзасз (Thomas Szasz) может вопить до второго пришествия, что психически больные люди в действительности здоровы, но их просто таки­ми считает слишком осуждающее общество. По-моему, он все-таки идет по неверному пути, когда отказывается признать оче­видный факт, что шизофреники рождаются такими, что они не умеют устанавливать отношения и часто превращают в фарс любую попытку терапевта провести истинно экзистенциальную встречу.

Более того, как терапевтам нам лучше принять тот факт, что многие или даже большинство наших клиентов просто не те люди, которых мы бы выбрали в качестве близких друзей, и, как пока­зал Шофилд (Schofield), мы предлагаем им только особый вид оплаченной дружбы. Поэтому кажется нелепым говорить об «ис­тинных встречах» между двумя людьми, один из которых, как пра­вило, умнее, лучше образован, менее тревожен и зависим и ме­нее заинтересован быть дружелюбным, чем другой. Все это не гово-рит о том, что значимые экзистенциальные диалоги или Я-Ты-отношения в принципе не могут установиться между не­которыми клиентами и некоторыми терапевтами; это возможно и, несомненно, иногда случается. Вопрос в том, как часто они случаются? И честный ответ на этот вопрос, учитывая ограниче­ния, которые обычно накладывают терапевтические отноше­ния, — редко.

Следовательно, представление, что терапия является сотруд­ничеством, где терапевт извлекает почти столько же радости и веселья из отношений, сколько и клиент, едва ли приемлемо; и глупо притворяться, что это не так. Следовательно, позиция экзистенциалиста сводится к позиции психоаналитиков: то есть, если терапевт является самим собой в течение всего времени, которое он проводит с клиентом, то этим он повышает шансы последнего на улучшение или излечение. На первый взгляд, это может показаться довольно хорошим аргументом: если терапев­ту хватает мужества быть самим собой, он может стать хорошим примером для клиента, которому явно не хватает мужества для этого, и, возможно, такой тип поведения может научить клиен­та самому больше рисковать и преодолевать некоторые свои страхи.

Однако снова теория звучит лучше, чем возможности ее прак­тического применения. Для начала можно предположить, что если терапевт ведет полностью ответственное и жизнерадост­ное существование, то скованный и подавленный клиент вос­прянет духом, глядя на него, и сам станет жизнерадостнее. Факты, к сожалению, часто доказывают обратное: как правило, кли­ент до терапии сталкивается с некоторыми друзьями или род­ственниками, которые гораздо счастливее и успешнее его са­мого. Но вместо того, чтобы руководствоваться их примером, он обычно говорит себе, что раз эти люди живут и процветают, а он нет, то он, несомненно, бесполезен и может прекратить со­перничать с ними.

Часто с тем же самым я сталкиваюсь и в терапии. Почти все мои клиенты — печальные тюфяки, которые не развили в пол­ной мере свои способности. Когда они понимают, что меня не расстраивают их выходки и проверки, что я продолжаю встре­чаться с ними и другими клиентами, оставаясь жизнерадостным, и в то же время пишу книги и статьи, выступаю на радио и теле­видении, они часто говорят мне, что моя активность заставляет их чувствовать себя хуже, чем прежде — они считают, что долж­ны быть способны работать на моем уровне, а они этого явно пока не могут. Поэтому я стараюсь активно разубеждать таких клиентов, говоря, что им не обязательно идти моим путем, что­бы иметь высокую самооценку. Я обнаружил, что часто моя мо­дель поведения оказывается для них палкой о двух концах.

Кроме того, вероятно, большинство клиентов, прежде чем до­говориться о встрече с конкретным терапевтом, предполагают, что он более успешен в жизни, чем они. Если бы они думали, что он также некомпетентен и может ошибаться, они вряд ли бы искали его помощи в первую очередь. Хотя если бы они об­наружили, что он не настолько неадекватен, им бы доставило удовольствие узнать, что возможность человеческой эффектив­ности, в которой они прежде сомневались, действительно су­ществует. Однако нет причин предполагать, что это приятное открытие существенно подвигнет их к изменению своего пове­дения.

Утверждение, что положительная модель поведения терапевта существенно помогает клиенту, ограничивается весьма существен­ным возражением. Бывает, что модель поведения терапевта ока­зывается одной из худших моделей, и если он действительно явля­ется самим собой во время общения с клиентом (вместо того, чтобы играть роль разумного человека, каким бы он хотел быть), он может стать такой моделью, как живущий по соседству гангстер для растущего мальчика.

Таким образом, теория о том, что терапевту надо следовать своему истинному Я, чтобы у него могла состояться «истинная встреча», или чтобы он мог показать клиенту модель поведе­ния, достойную подражания, и этим помочь ему измениться, имеет серьезные ограничения. Речь идет не о том, что она бес­полезна, а просто о том, что все доступные доказательства на­водят на подозрения, что, по меньшей мере, ее обоснованность сомнительна.

«Хорошо, возможно, это так, — можете заметить вы, — но это вряд ли может противоречить факту, что крайне желательно, чтобы терапевт занимался самоосознанием, и что одной из ос­новных целей терапевта должно быть совершенствование этой способности. Все-таки любой человек, хорошо знакомый с тех­никой своего дела, более состоятелен, если он осознает то, что он делает, и готов использовать свою способность заглянуть в себя, чтобы внести изменения в свою работу и исправить свои недостатки. Как может такая способность мешать терапевту и его клиенту?».

Слово самоосознание - приятно звучит; но за этой изыскан­ной оболочкой проступают черные пятна. Одним вредным ас­пектом самоосознания является, например, самоанализ. Что­бы человек знал, что он делает, часто необходимо, чтобы он сконцентрировался на своих поступках, а это далеко не всем идет на пользу. Действительно, чрезмерный самоанализ, поощ­ряемый психоаналитиками, является одной из основных состав­ляющих невроза, как это отметил несколько десятилетий назад Найт Данлэп. Он так описывал клиентов, проходящих курс те­рапии у психоаналитика:

«Систематически в период лечения его внимание удержива­ют на нем самом, и он изучает себя и свои обстоятельства все­гда с учетом себя. В большинстве случаев ему советуют зани­маться самоанализом вдали от места лечения, чтобы сделать его привычкой обыденной жизни. То, что эта процедура усиливает патологические особенности, уже установлено. Также, кажет­ся, она развивает свойство самоанализа в людях, которые рань­ше этим не страдали».

Конечно, Данлэп здесь преувеличивает, так как спокойный и безоценочный самоанализ может быть одним из бесспорных по­мощников для людей с нарушениями. Но эта точка зрения лишь иногда воспринимается правильно, так как клиент-невротик (и особенно психотик) часто чрезмерно осознает свои мысли и чув­ства, когда начинает лечиться. Проводить сессии, заставляя его еще больше погружаться в себя, без параллельного снятия само­осуждающих тенденций — безответственно. Более того, возмож­но, такие сессии вызывают у многих пациентов усугубление чув­ства тревоги и депрессии и даже доводят некоторых до более тя­желых стадий помешательства.

  К тому же терапевт, который заставляет себя осознавать и тщательно обдумывать все свои реакции во время терапевти­ческой сессии, рискует загнать себя в обцессивно-компульсив-ный невроз или какое-то другое острое невротическое состоя­ние и, тем самым, подвигнуть своего клиента поступить также. Чем больше он размышляет о том, что он сам думает и чувству­ет, и чем больше обсуждает своих внутренних демонов с клиен­том, тем вероятнее, что для последнего это будет дополнитель­ным стимулом, чтобы постоянно размышлять о своей собствен­ной умственной деятельности и оставаться таким же больным. Этот метод самоанализа становится наиболее завораживаю­щим, несмотря на его пагубность, как для терапевта, так и для его пациента. Главной целью почти каждого клиента в действи­тельности является не усердная работа над изменением фило­софских допущений, которые делают его больным, а умение жить относительно комфортно, сохраняя эти невыгодные убеж­дения. Имеются в виду допущения о том, что он все должен выполнять в совершенстве и что каждый значимый человек в его жизни должен любить его, чтобы он мог считать себя до­стойным человеком. Главная цель терапевта, если он хочет до­биться реального результата, — выбить эти идеи из головы кли­ента и убедить его создать более правдоподобные, ориентированные на реальность системы посылок и ценностей, на основе которых он будет строить свою жизнь. Однако, когда терапевт постоянно занимается созерцанием своих собственных размы­шлений, у него почти не остается ни времени, ни сил, чтобы убеждать клиента отказаться от своих заблуждений; и оба за­просто будут играть в игры друг с другом и «наслаждаться» egoisme a deux (Эгоизм на двоих. (Прим. перев.)  или даже folie a deux  (Безумие на двоих. (Прим. перев.) — отношениями, кото­рые поддерживают ужасный статус-кво и никому не помогают. Основная проблема клиента обычно заключается в том, что он реагирует на нежелательную ситуацию слишком большим ко­личеством негативных эмоций и, кроме того, продолжает то фо­кусироваться, то отвлекаться от своего чувства. Единственное, на чем он практически никогда не концентрируется, так это на причине этого чувства, то есть на иррациональных, разруши­тельных воображаемых посылках своих суждений. Лучше пусть терапевт будет и дальше показывать клиенту, что спутанные эмоции (чувство вины, тревога, депрессия и враждебность), которые он переживает, являются только симптоматической необходимостью. То, что стоящие за этими эмоциями значи­мые интериоризированные предложения клиенту необходимо ясно разглядеть и активно оспорить прежде, чем он сможет из­менить их и почувствовать себя лучше, является когнитивной, бессмыслицей. Но если сверхсамоосознающий терапевт упива­ется во время терапевтической сессии своими собственными чувствами, вызванными переносом и контрпереносом, то у него появляется чувство снисхождения к себе, которое вряд ли по­может в работе со слишком снисходительными к себе и неус­тойчивыми к фрустрации клиентами.

Более того, человеческие чувства — плохие критерии для оценки правды и реальности. Если я остро чувствую, что за мной наблюдает добрый Бог, или что я действительно царица Сав-ская и все против меня, то это еще не означает, что мои ощуще­ния соответствуют действительности. Пока я обоснованно не проверю эти посылки и убеждения, стоящие за этими чувства­ми, я не смогу доказать что-либо, опираясь только на эти чув­ства (исключая состояния умопомрачения). Если я приду с эти­ми ощущениями к терапевту, а он будет большую часть сессий рассказывать о своих чувствах ко мне и сопоставлять их с мои­ми чувствами к нему, эмоции, которые мы таким образом изо­льем друг другу, могут точно так же укорениться в реальности, как мои первоначальные чувства превосходства или самоуни­чижения. Даже если наши чувства являются истинным отраже­нием внешнего мира, — например, он говорит, что ненавидит меня из-за того, что я, по его мнению, веду себя совершенно несносно, а я говорю, что чувствую отвращение к нему, так как он мне не помогает, — то нет причин верить тому, что наше вза­имное выражение этих чувств будет очень полезно. Настоящей терапевтической задачей является выявление наших базовых систем ценностей, которые вызывают негативные чувства, и из­менение этих ценностей. Трудно представить себе лучший спо­соб уйти от этой задачи, чем упоение взаимной ненавистью на терапевтических сессиях с клиентом.

Следующий пагубный аспект самоосознания — это предраспо­ложенность к потворствованию своим желаниям. Если терапевт сильно занят переживанием, выражением и анализированием сво­их чувств во время терапевтической сессии, то он может легко от­влечься от проблем клиента и от фундаментального вопроса о при­чинах возникающих нарушений и способах их искоренения. Ра­бота, направленная на выявление истинных причин нарушений, часто рассматривается как чрезмерно обременительная, и особен­но теми людьми, которых мы называем психически больными. Именно эти люди склонны к созданию всякого рода бесполезных фобий, припадков, навязчивых идей и других психических нару­шений, но они редко стремятся разрушить результаты своих нега­тивных усилий и совсем не склонны к работе над изменением сво­их установок. Хотя человеку достаточно легко и приятно выражать свои эмоции и даже раздумывать об этом, хотя его может удовле­творить открытие интересных (а часто и слишком неправдоподоб­ных) психодинамических объяснений этих чувств, ему гораздо сложнее проследить конкретные, простые, восклицательные пред­ложения, которые он говорит себе, чтобы вызвать чувства. И еще труднее постоянно задавать себе вопросы и оспаривать эти пред­ложения до тех пор, пока он не сможет обходиться без них или не преобразует их в более разумную философию действий.

В любом случае, чересчур увлекаясь самоанализом во время терапевтических сессий, терапевт рискует забыть о своей глав­ной задаче — помощи клиент)'. В результате его поведение и ме­тоды работы могут существенно измениться, причем не в луч­шую сторону.

Терапевт забывает, что его главной работой является все-таки помощь клиенту, а не самому себе. Терапевт начинает игнорировать тот факт, что терапия — это работа, как его самого, так и клиента, а не удовольствие. Терапевт начинает стремиться к немедленному удовлетво­рению, а не к постепенному длительному улучшению, то есть
терапевт помогает пациенту почувствовать себя лучше, а не вы­здороветь. Терапевт перестает быть для клиента примером самодис­циплинированной, хорошо упорядоченной жизни. Терапевт может слишком быстро отказаться от трудной и длительной работы, которая обычно необходима, чтобы побудить большинство клиентов (особенно пограничных и настоящих пси­хотиков) изменить свое мышление и незрелое поведение.

Тогда терапевт, который слишком беспокоится о своем само­осознании, может уклониться от ряда своих терапевтических обязанностей. Более того, при этом типе избегания, он обычно дает саботирующую парадигму для подражания.

Еще одна вредная сторона слишком сильного акцентирова­ния внимания терапевта на самоосознании — это оценочный аспект. Главная причина того, что размышление о себе губитель­но, заключается не в том, что оно вредоносно per se (Само по себе, как таковое. (Прим. перев.) , как счи­тал Данлэп, а в том, что все занимающиеся этим люди делают это самоуничижительным способом. Человек, который постоянно думает о своих неудачах, не просто рассматривает и пере­сматривает события, окружавшие эти неудачи, а постоянно оце­нивает себя с точки зрения этих событий. Другими словами, неразумно связывает свое Я в целом со своими конкретными действиями. Так как действия были неудачными, то он делает вывод о собственной бесполезности в целом. И именно его от­рицательная оценка себя делает размышления о своих ошибках такими мучительными.

Вот что, вероятнее всего, делает терапевт, одержимо застав­ляющий себя осознавать свои терапевтические ошибки. Вмес­то того, чтобы просто видеть, что он, скажем, завидует своему клиенту, так как тот зарабатывает больше, и из-за этого совету­ет ему рано уйти на пенсию и посвятить себя некоммерческой деятельности, он может еще и яростно разносить себя за то, что он предвзят. Поступая так, он может перенести свою собствен­ную вину (или некоторые следствия) на своего клиента и, фак­тически, способствовать тому, что последним тоже будет управ­лять чувство вины. Или терапевту может быть так стыдно, что клиент обнаружит его предубеждение, что он будет общаться с клиентом чрезмерно опекающим образом, и тем самым причи­нит ему столько же вреда, сколько и пользы. Или он может на­столько увлечься самобичеванием, что не будет использовать наиболее эффективный метод: прямые контратаки на самооб­винительные идеи клиента.

Слишком сильное акцентирование внимания терапевта на са­моосознании может легко привести к такому уровню эгоцент-ричности, который превышает допустимые пределы. Конечно, умеренный эгоизм часто оказывается полезным, и к нему сле­дует стремиться как терапевту, так и клиенту. Однако эгоцент-ричность гораздо шире, чем эгоизм, так как эгоцентричный че­ловек не только считает, что у него есть право быть таким же счастливым, как и остальные, но и уверен, что мир должен кру­титься вокруг него и обеспечивать его особым счастьем, какая бы судьба ни постигла других. Он полагает, что мир должен пре­доставлять ему средства для жизни, и при этом он не должен прикладывать к этому больших усилий. Стало быть, он делает мало и, не задумываясь, ищет для себя удовольствий, но издает леденящий душу вопль, когда чего-то лишен, и полностью иг­норирует чувства окружающих. Итак, эгоцентризм основан не на здоровой, а на чрезмерной сосредоточенности на себе и сво­их проблемах. В таком случае у человека часто возникает стрем­ление подчинить себе других и получить их одобрение только потому, что он ощущает, что их любовь ему абсолютно необхо­дима. Как утверждает Девид Рисман (David Riesman). эгоцент­ризм неотъемлемо связан с направленностью на других, а не с направленностью на себя. Он явно имеет неправильное назва­ние, поскольку эго (Я), на котором эгоцентричный человек со­средотачивается, не обязательно является истинным, но совер­шенно зависит от помощи и одобрения других.

Эгоцентризм терапевта, спровоцированный самоосознани­ем, часто может приводить к весьма неприятным последствиям в процессе работы с клиентами. Терапевт, который продолжает спрашивать себя, что он (а не его клиент) делает неправильно, легко может стать черствым и, в сущности, незаинтересован­ным в клиенте. Под видом изменения себя, чтобы помочь дру­гому, он может забыть свою главную миссию и посвятить себя почти исключительно собственным проблемам. Даже если он до некоторой степени преуспеет в этом и станет счастливее, бла­годаря работе над собой во время терапевтических сеансов, то он все равно пользуется беспомощностью клиента и требует осо­бого вознаграждения за то, что он, по общему мнению, велико­лепный терапевт. Он требует, чтобы Вселенная служила ему, а не чтобы он мог очень многое свершать, чтобы быть полезным самому себе в этом мире. Будучи по-детски напыщенным, те­рапевт перестает развиваться и быть положительным примером для своего клиента, у которого и так есть серьезные проблемы, связанные с отказом принимать реальность и требованием, что­бы мир был исключительно доброжелателен к нему.

Сосредоточение внимания терапевта на осознании самого себя в ходе сессий с клиентом во многом потенциально разру­шительно. Конечно, здесь не имеется в виду, что повышение осознанности процессов мышления и чувств приводит только 

к худшему, ибо оно имеет явные преимущества. Благодаря са­моанализу терапевт может видеть и исправлять свои терапевти­ческие ошибки; может использовать его проективно, чтобы по­лучить дополнительное понимание своего клиента. Иногда са­моосознание помогает терапевту в личностном развитии и уст­ранении реакции контрпереноса, в результате чего терапевт может стать лучшей моделью для своего клиента. Однако для меня главным 5ыло показать, что повышенное самоосознание со стороны терапевта имеет и явные опасности; и с нашей сто­роны было бы глупо отрицать это.

На мой взгляд, нужно не просто предостерегать от контрпере­носа, а от переноса самого по себе, эффективность которого мож­но подвергнуть сомнению. Частично я могу согласиться с утвер­ждением Карла Роджерса, что безусловное позитивное отноше­ние терапевта к клиенту является необходимым условием хоро­шей терапии. Большинство клиентов принимают себя только условно и беспощадно обвиняют себя за ошибки; поэтому им значительно помогает терапевт, показывающий, как на словах, так и на деле, что он верит в то, что люди могут быть самоценны­ми и вести счастливую жизнь только потому, что они существу­ют, а не потому, что совершают хорошие поступки. Но когда род-жерианцы вместе со сторонниками Фрейда и Салливана, эмпи­риками, экзистенциалистами и терапевтами других направлений настаивают на том, что действенная терапия должна включать в себя напряженные межличностные отношения терапевта и кли­ента, или теплое принятие или глубокое эмпатическое понима­ние последнего первым, тем самым они вводят их собственную крайнюю потребность в любви и одобрении клиента в свои тео­рии терапии и существующие отношения со своими клиентами.

В сущности, эффективная терапия, ведущая к глубинному личностному изменению, может совершиться и без каких-либо глубоких отношений между клиентом и терапевтом. Терапия может включать переписку, чтение, записи на пленку и другие аудиовизуальные средства, и клиент может очень мало общать­ся с терапевтом и практически ничего не знать о человеке, ко­торый его лечит. Эти средства очень удобны и эффективны в работе с клиентами, которые считают, что они не нравятся тера­певту, или которые явно ненавидят его, которые чувствуют, что терапевт их просто отчитывает, которые слепо следуют его за­даниям. Кроме того, есть клиенты, которые по разным причи­нам стремятся свести к минимуму встречи с терапевтом. Это было доказано не только терапевтами рационально-эмоцио­нального направления, но также и бихевиориального. Еще бо­лее удивительно то, что встречи детей-шизофреников и гово­рящей пишущей машинки, вообще без терапевта на фотогра­фии, оказались терапевтически эффективными, если сообще­ниям из Принстона можно доверять.

Гипотеза о том, что особые проблемы во взаимоотношениях являются основной причиной эмоциональных нарушений у лю­дей, и поэтому перенос и контрперенос должны быть исходны­ми при попытках помочь преодолеть нарушения, весьма сомни­тельна. Она игнорирует ряд очевидных фактов. Во-первых, если людей так легко расстраивают их отрицательные и противоречи­вые отношения с родителями и другими значимыми фигурами их детства, то они должны были родиться со способностью так реагировать; в этом случае вполне вероятно, что некоторые рож­даются более уязвимыми. Во-вторых, каждый, кто имеет эмоцио­нальные нарушения из-за того, что его родители не обращались с ним должным образом, конечно, должен сначала иметь неко­торое когнитивное ожидание или философское допущение, а именно предположение о том, что люди, и особенно его родите­ли, должны обращаться с ним лучше и что его должны одобрять, чтобы он мог любить себя. В-третьих, каждый, кого вывели из душевного равновесия отношения со значимыми людьми в пе­риод его детства, очевидно, будучи взрослым, внушает себе те же глупые взгляды на мир, с которыми он родился и с верой в кото­рые был воспитан. Именно эти постоянные повторения детских убеждений, а не ранние ошибочные осознания, которые помог­ли ему сформировать убеждения, теперь питают и поддержива­ют его нарушение. В-четвертых, так или иначе именно идея о не­обходимости получать одобрение окружающих больше всего рас­страивает человека, когда у него возникают трудности и он чувствует неодобрение со стороны окружающих или ощущает соб­ственное несовершенство. Именно его собственное некритичное принятие и самозащитное сохранение этой идеи удерживают его в невротичном или психотическом состоянии, поэтому любые средства, побуждающие его оспаривать, сомневаться и изменять эти философские посылки, будут иметь терапевтический эффект.

Естественно, одним из таких средств могут быть хорошие меж­личностные отношения с терапевтом. Так как клиент может сде­лать вывод, что если терапевт тепло принимает его, то он может без сомнения принять себя и больше не беспокоиться о том, хо­рошо ли обращаются с ним родители и остальные. Однако он также может еще легче прийти к неверному заключению, что если терапевт любит его, то, следовательно, он не бесполезное суще­ство, каким он прежде себя считал, и что теперь он может успеш­нее завоевывать одобрение других. В этом случае он, в сущности, ни на йоту не изменил свою философию; он все еще болен, но теперь это «более счастливый» и «более уравновешенный» боль­ной, так как убежден, что может получить ту любовь, которую все еще считает абсолютно необходимой.

Гипотеза, в которой перенос рассматривается как ключевое понятие при поиске причин и методов лечения эмоциональных нарушений, представляется очень ограниченной и поверхно­стной. Она игнорирует биологические и философские основы феномена переноса и не учитывает значение рационального и убеждающего элемента в психотерапии, подчеркнутого в по­следнее время Дональдом Фордом и Хью Урбаном (Donald Ford and Hunh Urban ), Дональдом Р. Стипером и Дениэлем Н. Вине­ром и другими. Некоторые наиболее эффективные методы те­рапии, например, прямое объяснение, поучительная трениров­ка, логический грамматический разбор и домашние задания, забыты или не используются терапевтами, которые слишком акцентируют внимание на взаимоотношениях.

Это не говорит о том, что поддержка, теплота, я-поддержка, подчеркивание ценностей пациента, помощь в решении его про­блем, уважительное отношение к нему и подобные действия и установки являются недопустимыми способами помощи в психотерапии. Иногда это так, а временами эти методы поддержки работают там, где практически ни одна техника не сработает. Но не всегда! И в большинстве случаев их основная ценность впол­не может заключаться в том, что они поддерживают клиента до тех пор, пока его, в конце концов, не заставят взяться за свои основные философские посылки и изменить свои разрушитель­ные идеи и манеру поведения.

Допуская, что у переноса и контрперенсса есть явные пре­имущества и ограничения в терапевтическом арсенале и что по­вышенное самоосознание со стороны терапевта является как по­ложительным, так и отрицательным, можно ли также сказать, что постоянный личностный рост терапевта тоже имеет свои отчетливые недостатки? И да, и нет — так как ответ на этот воп­рос зависит от того, о каком личностном росте идет речь и как он используется в целях помощи клиенту.

Настоящий личностный рост и профессионализм терапевта по­чти всегда благотворны для клиента, так как включают в себя при­нятие терапевтом факта, что терапия не всегда красива и радост­на; что некоторые клиенты несносны и утомительны, но такие они и есть; что, верите вы или нет, основная функция терапии — попы­таться (хотя и не всегда успешно) помочь клиенту начать выздо­равливать. Или, используя старый термин Карла Роджерса, здра­вомыслящий терапевт должен быть в значительной степени ориен­тированным на клиента по целям, даже если его методы, как мои собственные, во многом действующие, опираются на внутреннее убеждение, основаны на теории и, следовательно, вдохновлены не результатами деятельности клиента. Его вспомогательной целью вполне может быть удовольствие и помощь самому себе во время терапевтической сессии, но лучше, чтобы его главной целью была помощь клиенту. Если нет, то я настоятельно посоветовал бы ему поработать над собой в плане личного и профессионального раз­вития или даже прекратить терапевтическую практику и стать учи­телем, исследователем, экспериментатором или найти какую-то иную реализацию своим талантам и подготовке.

Как и все люди, терапевт должен быть, в первую очередь, че­стен перед собой и интересоваться самим собой. Человек должен получать удовольствие от выполнения своих профессио­нальных обязанностей, а не приносить себя в жертву своей про­фессии, и это в полной мере относится и к психотерапевтам. Если терапевт действительно получает удовольствие от того, что помогает другим решать их проблемы, то риск впадения в эго­центризм, мазохизм и прочие отклонения не очень высок для него. Если ему нравится быть психотерапевтом из-за того, что его привлекает престиж профессии или он хочет управлять жиз­нями других, или стремится выкапывать сплетни о соседях, или наслаждается детективной игрой, соединяя кусочки жизни кли­ента в одно целое, или просто хочет заработать на хорошую жизнь, занимаясь интеллектуальной деятельностью, или по многим другим причинам, то он имеет право на свой выбор. Но если ему суждено быть как хорошим терапевтом, так и благопо­лучным человеком, то ему лучше полюбить помогать людям решать их проблемы ради них самих так же, как и ради себя.

К тому же предпочтительно, чтобы зрелый терапевт обладал рядом весьма важных качеств, если он хочет максимально по­могать клиентам. Терапевт не должен оставаться зависимым и нуждающимся в одобрении со стороны других. Терапевту необ­ходимо стать терпимым и безоценочным, когда люди ведут себя так, как бы ему не хотелось. Он должен научиться принимать неопределенность и свое несовершенство. Он должен быть в любое время гибким, открытым к изменениям, объективным, разумным и научным в мышлении. Терапевт должен быть ли­шен фанатизма. Он вполне может посвятить себя какому-то на­сущному поглощающему интересу к чему-то внешнему (людям, предметам или идеям). Он должен иметь мужество рисковать и принимать случающиеся неудачи. Терапевт обязательно должен уважать себя и уметь принимать себя, независимо от того, одоб­ряют ли другие его действия.

Если терапевт будет продолжать развиваться в этих направ­лениях, то он будет оказывать своим клиентам значительно большую помощь, чем в том случае, если он останется зависи­мым, нетерпимым, стремящимся к совершенству, негибким, не­разумным, отчужденным, тревожным и самоуничижающим.

Почему? Потому что тогда он сможет стать примером психи­ческого здоровья для своих клиентов, не будет бояться потерять их одобрение, используя методы, которые им могут не понра­виться, сможет безусловно принимать их, даже когда они ведут себя отвратительно по отношению к нему или к другим. Кроне того, у него будет больше энергии для своей терапевтической деятельности, и он, в большей степени опираясь на опыт, смо­жет постигать правила прямолинейного размышления, которо­му он должен обучить их, если им предстоит преодолеть их соб­ственную неразумность. Все это гипотетично, основано на здра­вом допущении и теоретическом подходе к психотерапии, кото­рые убеждают в том, что более здоровые терапевты будут рабо­тать с клиентами эффективнее, чем это делают многие весьма не­здоровые личности, которые, кажется, обживают это поле дея­тельности.

Полагая, что личностный рост терапевта хорошо влияет как на него, так и на его клиента, не станет ли эта цель приоритетной для терапевта, если терапевт начнет слишком осознавать себя во время терапии? И опять и да, и нет. Если он, не осуждая и не стремясь к совершенству, начнет осознавать свою плохую рабо­ту, например, свои проекции или требовательность, то он вполне может работать до изнеможения над исправлением этих дейст­вий и этим помочь себе и клиенту. Но если он будет строго нака­зывать себя за реакции контрпереноса и станет одержим этими аспектами своей личности, то он только навредит себе и своим пациентам.

Тогда, чтобы стать полезным клиенту, лучше, чтобы самоосо­знание терапевта в большей степени было философским, чем наблюдающим, и заключалось в видении не только того, что он делает во время терапии, а тех идей, убеждений и системы цен­ностей, которые являются основой и причиной его разруши­тельных реакций контрпереноса. Он должен понять, что эти идеи точно такие же, как порождающая нарушение бессмысли­ца, которую клиент говорит себе, когда хочет быть таким же преуспевающим как терапевт. Например, идеи, что его должны любить клиенты, что он должен быть величайшим терапевтом всех времен - не соответствуют реальности и ему лучше изба­виться от них. Пока он ясно не увидит эти философские посыл­ки и не станет более активно, прямо и обдуманно оспаривать и искоренять их, он будет заниматься сам с собой самой поверх­ностной терапией, независимо от того, насколько он осознает свой контрперенос.

Простого взгляда в себя и клиенту, и терапевту недостаточно. Терапевт, как и клиент, будет получать три разных вида инсай­та, если ему действительно предстоит выявить свои саморазру­шающие и разрушающие пациента установки контрпереноса. Во-первых, он поймет, что его контрпереносы имеют конкрет­ное философское прошлое, что за каждой отрицательной эмо­цией стоит соответствующее иррациональное убеждение. Во-вторых, он увидит, что сейчас эти философствования существу­ют не потому, что он приобрел их, когда был маленьким, а толь­ко потому, что он продолжает некритично принимать их и убеж­дать самого себя в том, что они правильные. В-третьих, он пол­ностью поймет то, что нет никакого другого способа, кроме постоянной работы и практики, продолжительных контратак, обдумывания и действия, если ему предстоит искоренить идеи, которые сделали его неразумным человеком и неэффективным терапевтом.

Психотерапия сегодня во многих случаях является одной из наиболее расточительных, неэффективных моделей лечения из всех когда-либо придуманных главным образом потому, что она пытается помочь большинству клиентов просто научиться более комфортно жить с их необоснованными жизненными филосо­фиями вместо того, чтобы заставить их встретиться лицом к лицу с реальностью и отказаться от этих взглядов. Она помогает лю­дям почувствовать себя лучше, а не выздоравливать. Особый вид психотерапии, который называется анализ контрпереноса, обыч­но попадается в ту же ловушку, что и многие другие виды тера­пии: он помогает терапевту чувствовать себя хорошо потому, что теперь он видит некоторые свои ошибки и может похвалить себя за достижение такого замечательного инсайта. Он не показывает ему ни философские идеи, лежащие в основе его реакций переноса и контрпереноса, ни то, что делать с этими неразумными посылками. Таким образом, он при водит терапевта на тот же путь, по которому он ведет своих клиентов; и чем более он близок к психоаналитическому пути, тем дольше и бесполезнее его путе­шествие. Это изумительный вид поэтической справедливости, которой, однако, не заслуживает ни клиент, ни терапевт, и луч­ше, чтобы они избежали его.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Перлз (РегЬ;) (1969); Маслоу (1962); Роджерс (1961); Уитэйкер и Мэлони(1953).

Тип материала: 

Счетчик

 

http://hvost.vet/ ветеринарная клиника киев. Список ветеринарных клиник.